ИЛИ РАН Институт лингвистических исследований РАН
на главную конференции отделы материалы ссылки
диссертационный
совет
образование personalia публикации журналы
научные проекты библиотека история библиография вакансии
in english

выбор кодировки:
koi8-r
utf-8

 
ИЗВЕСТИЯ АКАДЕМИИ НАУК СССР
отделение литературы и языка
1948, том VII, вып. 6, стр. 500-510.
ноябрь - декабрь
И. И. МЕЩАНИНОВ

ПАЛЕОАЗИАТСКИЕ ЯЗЫКИ

Палеоазиатские языки настолько сложны и в то же время разнообразны по составу своей лексики и грамматическому строю, что охватить их все одному исследователю представляется весьма затруднительным.

Мой интерес к палеоазиатским языкам в значительной степени связан с тем богатством материала, который они представляют для науки о языке. Своеобразие их строя речи, значительные в нем расхождения в пределах одной и той же языковой группировки представляют собою определенную ценность, не имея столь же ярких аналогий в других установившихся представителях классификационной схемы. Именно поэтому сравнительные межъязыковые сопоставления оказываются здесь неизбежными при исследовании каждого языка, включаемого в состав палеоазиатских, и в то же время эти сопоставления выступают наиболее обоснованными и убедительными при подходе к ним в том разрезе, в каком применяется сравнительный метод советским языкознанием.

Привлекая к сравнению не только формальные схождения, но и расхождения в формальной стороне языкового строя, мы точнее устанавливаем назначение той или иной языковой конструкции, благодаря чему сложные ее построения становятся более понятными. В этом направлении исследовательской работы выступает вперед синтаксическое задание во всем многообразии его внешнего в языке выражения. Ставя себе задачею изучение грамматических построений под углом зрения их служебной функции в целевой установке коммуникации, часто приходится, и притом с большою пользою, привлекать к сопоставлению данные языков совершенно различного строя. Но для этого, в большинстве случаев, приходится брать грамматические формы, созданные по действующим нормам различных языковых семей, т. е. проводить работу сравнительной грамматики, выходя за пределы одной языковой группировки, что может быть связано со значительными затруднениями.

Палеоазиатские языки именно с этой стороны наиболее показательны, так как они, объединяемые в одну группу, вовсе не представляют собою языков одной строго выдержанной системы. Палеоазиатские языки объединены в одну группу случайно, и само их наименование вовсе не соответствует действительному положению дела.

В середине прошлого века акад. Л. И. Шренк, этнограф, антрополог и зоолог, а не лингвист, обратил свое внимание на особенности быта северных народов Азии, с которыми он знакомился, собирая коллекции по зоологии и ботанике. Эти народы были тогда совершенно заброшенными и отсталыми. Их обряды, верования, условия жизни показались столь архаичными, что наблюдательный исследователь назвал их "палеоазиатскими". Это наименование сохранилось и за их языками.

Несколько позднее, в том же XIX в., Л. Ф. Радлов, этнограф и педагог, и И. Е. Вениаминов, миссионер, продолжили исследования Шренка, не нарушая данной им схемы, но привлекая также и языковой материал в значительно большем масштабе. Они дали по отдельным языкам этой группы краткие очерки как первые попытки научного к ним подхода.

Еще позднее, в конце того же века и начале нынешнего, этнографы Л. Я. Штернберг, В. Г. Богораз и В. И. Иохельсон, продолжая работу в т эй же области и в том же направлении, присоединили к своим этнографическим исследованиям также и лингвистические в еще более широком объеме. Из них Л. Я. Штернберг и В. Г. Богораз, уже после первой даты Великого Октября, получили возможность в стенах ленинградских высших учебных заведений сгруппировать и воспитать молодые кадры ученых, образовав своеобразное, но исключительно удачное направление научной работы с этнографо-лингвистическим уклоном. Отсюда, уже в наши ближайшие годы, выделилась группа чистых лингвистов, не оставляющих впрочем, и с полным к тому основанием, своих интересов к этнографии. Постепенно, но в очень короткий срок, трудами одного поколения молодых ученых, эти языки оказались охваченными изучением во всем их объеме, некоторые более детально, некоторые в меньшей степени, но все же в пределах возможности составления по ним кратких очерков. Во всяком -случае они уже изучены в той мере, какая дает полное основание для утверждения того, что палеоазиатские языки не представляют собою одной цельной группы по своему грамматическому строю.

Нынешнее состояние изученности палеоазиатских языков теснейшим образом связано с последовательно проводимою национальною политикою в СССР. То, что достигнуто научною работою в данной области, служит прекрасным доказательством роста науки у нас после Великой Октябрьской социалистической революции. Новое, более углубленное, исключительно плодотворное изучение этих языков за истекшие 30 лет является неопровержимым фактом, ясно указывающим на причины, обусловившие громадный рост научной работы за это время.

Подъем экономики и культуры при Советской власти поставил в благоприятные условия и эти еще недавно заброшенные народы, совсем лишенные грамотности. Внедрение у них письменности, развитие школ коренным образом изменили и состояние этих языков и научный к ним подход. Вместо отрывочных, далеко не полных очерков отдельных палеоазиатских языков, которыми довольствовалась наука XIX в., появились строго научные описания, систематически составляемые и приуроченные к насущным потребностям школьного дела.

Выработка алфавитов, установление орфографических правил, создание школьных пособий - все это оказалось неизбежным, содействуя школе, прессе и нарождающейся художественной литературе. Новая жизнь предъявляла свои требования, выполнение же их нуждалось в работе специалистов. Стоящее здесь перед языковедом задание было далеко не простым. Дело начиналось с алфавитов и букварей, шло далее к школьным учебникам и завершалось углубленною работою над научными грамматиками, без которых не мог быть обеспечен надлежащий уровень школьных пособий. Составление алфавитов для бесписьменных до того языков, описание действующего грамматического строя нуждались в кропотливой работе опытных исследователей. Это ответственное задание они и проводили. На нем же они и росли. Именно тут этнографо-лингвисты Штернберговской и Богоразовской школы и получили наиболее резкий крен в сторону языкознания.

Но ответственное дело требовало организованности. В первую очередь требовалось увеличение кадров с возможно более широким привлечением националов, без которых просветительная работа на далекой периферии затруднялась. Между тем их обслуживание с научной стороны не могло быть обеспечено на местах, где сам преподавательский состав рос заново.

Разрешение этой сложной задачи взял на себя Институт народов Севера (в Ленинграде), привлекший наиболее способную учащуюся молодежь с далеких окраин, а подготовку преподавателей для этого же Института взяли на себя высшие учебные заведения Ленинграда: частично Педагогический институт им. Герцена и в более широком объеме Ленинградский университет.

Эти учреждения по мере сил и возможностей выполняли легшие на них задания. Создавались новые кадры, специально воспитанные на изучении строго очерченного круга языков. В результате сами эти языки оказались доступными как для школьного преподавания, так и для привлечения их к научному использованию в более широких целях даже общего языкознания. К этому вели те условия, которые были созданы 30 лет тому назад Великим Октябрем. Советские ученые знали, что их труд приобретает государственное значение, что их труд в данном направлении необходим. Поэтому и им предоставлялись все возможности для выполнения возложенного на них труда.

Я не буду задерживаться на оспаривании соответствия термина "палеоазиатские языки" действительному состоянию названных языков. Этот термин, хотя бы и неточный - прежде всего потому, что сюда входят только живые современные нам и развивающиеся языки,-меня не смущает. В языкознании много таких условных наименований. Берберский язык мы называем почему-то хамитическим. На Кавказе нами выделяются яфетические языки. Хеттский язык относят к числу индоевропейских, хотя он и не имеет непосредственного отношения к Индии и Европе, и т. д. При таком положении и укоренившийся в науке термин "палеоазиатский" может быть сохранен в установившемся условном его понимании как наименование ряда языков, точно определяемых в своем количестве и по районам их распространения. В этом виде они уже попали в общую классификационную схему и закрепились в ней, заняв соответствующее место, - даже несмотря на то, что как раз они4 противоречат основным принципам ее составления.

Классификация языков проводится различными приемами. Обычно предварительно идет изучение строя группируемых языков, особенностей их фонетики, морфологии, синтаксиса. На них основываются генеалогическая, типологическая, морфологическая и т. п. классификации. Палеоазиатские языки пришли к объединению совершенно иными путями.

Еще лет 20-30 тому назад палеоазиатские языки в своем объединении представлялись группою совершенно неясною. Выступала какая-то темная масса, изолированно выделяющаяся среди более изученных языков. В настоящее время скрывавшая их пелена снята изучением каждого языка в отдельности. То, что раньше оставалось чем-то неопределенным, в чем не удавалось установить ведущей линии структурной характеристики, то сейчас уже получает достаточно определенный облик. Состав этих, языков теперь уже может быть охарактеризован. Он представляется в следующем виде.

Языки, входящие в число палеоазиатских, не объединяются в общей своей массе ни генеалогически, ни морфологически, ни даже типологически. Они несколько сближаются свойствами фонетики, но не сходятся морфологически и синтаксически. Это - языки совершенно различных систем. Спрашивается, что же их объединило, что легло в основу их сосредоточения в такую весьма своеобразную группировку?

Ученым советского периода, когда эти языки подверглись более детальному изучению, приходится притти к выводу, что изучаемая ими языковая группировка получилась таковою не на основании какого-либо лингвистического их анализа. Названные языки попали в одну группу только потому, что их в этом виде сто лет тому назад объединил акад. Шренк, руководствовавшийся в этом тем, что они "палеоазиатские", т. е. принадлежат народам, в этнографических описаниях которых вскрываются значительные архаизмы. Такой вывод, кажущийся в известной степени неожиданным, все же остается фактом, подтверждаемым письменными отчетами Академии Наук и собственными работами Л. И. Шренка.

Как это ни странно на первый взгляд, но такое своеобразное соединение разносистемных языков в одну группу, построенную вовсе не по лингвистическому принципу, имело и свою положительную сторону для той же языковедческой работы и притом для работы над самими этими же языками. Необычная для языковеда схема, оказавшаяся для него в конечном результате весьма своеобразною, помогла самому же лингвистическому исследованию, хотя получившаяся схема противоречила всем действующим нормам классификации языков. Положительным моментом оказалось следующее.

Во-первых, чтобы разобраться в обнаруживаемых расхождениях грамматического строя, нужно было его установить. Исследователь имел перед собою языковой массив, который следовало разбить на составные части, представляющие собою нечто однородное, отделив их от других частей того же массива. Тем самым исследователи, изучающие отдельные языки палеоазиатского объединения, оказались тесно связанными между собою. Образовался единый коллектив лингвистов-палеоазиатоведов, сгруппировавший специалистов, работающих над языками различных систем. Это дало им возможность сравнительного сопоставления языков разного строя, что в работе других специалистов, например индоевропеистов, тюркологов, иранистов и т. д., достигается со значительными затруднениями. У них изучение материала привело к классификационной схеме, которая сосредоточила работу ученого внутри каждой выделяемой ячейки. Сравнительные сопоставления тут замкнулись рамками одной языковой системы и проводились между входящими в ее состав языками, редко выходя за их границу в сторону иносистемной речи, причем в последнем случае, как общее правило, не дорастая до планомерного сопоставления цельных систем в полном объеме их действующих норм морфологии и синтаксиса. Лингвистический принцип, легший в основу классификации, сузил лингвистический анализ, направив его в первую очередь на сравнительный обзор действующие норм грамматики языков одной системы. Это оказалось вполне естественным, так как группируемые языки требовали сравнительных сопоставлений прежде всего внутри их самих. Изучение палеоазиатских языков шло иначе. По признаку нелингвистическому оказались соединенными языки, разъединяемые по языковым нормам. Таким образом, классификация палеоазиатских языков проходила в процессе самого изучения данных языков, оказавшихся объединенными до их лингвистического исследования. А это значительно расширило кругозор ученого, что в свою очередь послужило только на пользу изучения отдельных палеоазиатских языков.

Во-вторых, необходимость отмеченного выше сравнительного анализа, без чего само распределение данных языков по группам было неосуществимо, привело к постановке ряда вопросов в разрезе общеязыковедческой тематики. Одним из таких вопросов был вопрос о том, как проводить необходимые сравнения и на чем их основывать, когда формальных схождений не получается, что имеет место и что особенно ярко выступает при параллельном изучении нескольких палеоазиатских языков. На этом обострялся пытливый ум исследователя.

В-третьих, если и нельзя отрицать известного интереса к палеоазиатским языкам в предыдущий период научно-исследовательской работы, то все же приводится признать, что основное и более полное их изучение развернулось только в период интенсивной работы по внедрению у них письменности. Изучение названных языков, вызванное политикою Советского государства, решительно идущего по пути подъема благосостояния и культуры этих ранее отсталых народов, неминуемо пошло с самого своего начала по руслу нового методологического направления, ставившего и продолжающего укреплять в языковедческой работе приемы истерического и диалектического материализма. Воспитанные в значительной степени на анализе этнографического материала, молодые исследователи палеоазиатских языков оказались в этом направлении более чуткими и отзывчивыми. Движущая социальная основа развития речи стала для них более осязаемою.

В-четвертых, более понятными были для них и те положения, которые выдвигались в лингвистической работе советским языкознанием, внедряющим в свои исследования ведущие основы марксизма-ленинизма. В частности, такие сложные проблемы, выдвигаемые новым учением о языке, как стадиальность и единство глоттогонического процесса, получили для своего дальнейшего продвижения богатейший материал, остававшийся в стороне и вскрываемый впервые советским .языковедом. Разносистемные палеоазиатские языки оказались и здесь весьма показательными. Прежде всего встал вопрос о том, что представляют собою наблюдаемые расхождения и что все же их объединяет, несмотря на имеющиеся различия. Тут формальное описание как метод исследования, без которого работа вестись не может, стал получать свое новое применение, выходя из узко и односторонне взятых формальных рамок и становясь подлинным пособием в исследовательском труде.

Что представляют собою грамматические формы, различные, например, в чукотском, эскимосском и юкагирском языках? Имеется ли что-нибудь общее у них при значительном расхождении в формальной стороне, или же они выступают носителями не поддающихся сопоставлению грамматических норм? Конечно, формальная сторона разъединяет только что названные языки, почему они и должны считаться разносистемными. Но они внешним, формальным путем передают то, что требуется речью, служащею необходимым средством коммуникации. Эти обращаемые к формальной стороне языка задания, преимущественно синтаксического характера, оказываются во всех перечисленных языках сходными, но получают различное формальное выражение в грамматическом построении. В них во всех передаются действующее лицо, предмет действия, само действие, получают то или иное выражение аттрибутивные отношения и пр. Во всех названных языках выделяются подлежащее, сказуемое, дополнения и т. д., хотя они получают различное морфологическое оформление, построенное на различных призмах синтаксиса, чем друг от друга и отличаются.

Здесь выступают общие для языков моменты, свойственные не одним только палеоазиатским языкам. Их можно проследить на широком круге языков. Все же передача одних и тех же понятийных категорий различными средствами грамматики яснее всего выступает при сопоставлении языков различных синтаксических конструкций. Но для этого требуется сравнение языков разных семей, к чему языкознание в широких масштабах еще не приступило. Изолированно же взятая языковая группировка, объединяемая общностью приемов грамматического выражения, оказывается в данном случае менее показательною. Едва ли на материалах других языков одной группы столь ярко выступают эти ведущие схемы единства глоттогонического процесса. Они отчетливо выделяются в палеоазиатских языках как раз потому, что последние при своем объединении остались разносистемными.

Такая их особенность, противоречащая принятой схеме классификации языков, содействовала нарушению изоляции, в которой оказались интересующие нас языки, выделенные таким своеобразным способом из числа других. Если они по формальным средствам передачи сходных синтаксических отношений различаются между собою внутри собственной группировки, давая совершенно различные конструкции, то одно это отнюдь не препятствует им обнаруживать схождение с языками, входящими в состав иных семей. При неминуемом сравнении разносистемных языков внутри палеоазиатских оказалось вполне доступным сравнительное сопоставление их с не-палеоазиатскими. Тем самым рушилась изолирующая грань. Такое расширение сравнительных сопоставлений оказалось реальным и получило свои результаты. Палеоазиатские языки перестают рассматриваться как нечто своеобразное и обособленно стоящее среди других языков нашего Союза.

Это далось, конечно, не сразу, а в результате кропотливого труда ряда исследователей, приведшего все же к т эму, что в итоге двух последних десятков лет палеоазиатские языки разбились на точно разграниченные группы. Их анализ дает основание для более широких сопоставлений, выделяя односистемные языки и в то же время прослеживая аналогии со строем речи других систем языков, не входящих в состав палеоазиатских.

Из числа девяти объединенных Л. И. Шренком языков выделились типологически сходные три: чукотский (луораветланский), корякский и ительменский (камчадальский). Они, как это впервые установил В. Г. Богораз, сближаются и словарным составом и фонетическими особенностями и строем предложения. Теперь мы их объединяем в одну группу с общим для нее наименованием "чукотской". В этой группе прослеживаются два строя предложения (переходного и непереходного), с различными для каждого из них падежами подлежащего и с глаголом как субъектного, так и субъектно-объектного построения. Активно действующее лицо в этих языках, выступая подлежащим, ставится в орудийном (творительном) падеже. Этим названные языки резко отличаются от других палеоазиатских ив то же время сближаются с яфетическими языками Кавказа. Все же чукотский языки самостоятельны и в число яфетических кавказских не включаются. Обе эти группы являются, каждая в отдельности, представителями языков с эргативным строем предложения. Этим яфетические языки выделяются среди других кавказских языков (иранских и тюркских), а чукотские на тех же основаниях отличаются от других палеоазиатских: от эскимосских, юкагирского, кетского и нивхского (гиляцкого). Тем самым чукотские языки, с одной стороны, заняли обособленное место среди палеоазиатских, а с другой- вышли из изоляции, найдя себе в своем грамматическом строе ряд параллелей в языках Других семей.

В сходном положении, хотя и по иным основаниям, оказались также и два других палеоазиатских языка: юитский и алеутский. Они входят в общее число эскимосских языков, основным своим массивом представленных в Северной Америке, доходя до Гренландии включительно. Эти языки выделяются сложным приемом словопостроения и поссесивным строем предложения с родительным падежом подлежащего при активно действующем лице.

Обычно эти языки выделяются из числа других отмечаемым в них особым приемом построения слова, осложненного передаче" деталей действия в одном слитном построении с развернутым предикативным содержанием. Такое слово, снабженное законченным содержанием высказывания, воспринимается как слово-предложение, которому присваивается наименование "инкорпорирования". На этой почве строят свои исследования, например, Финк. Но, даже и в том случае, если проводимый Финком анализ оказался бы правильным, все же основной упор на одну только формальную сторону без учета выполняемой ею синтаксической функции приводит, как мне кажется, к предвзятому обособлению этих языков только по данному признаку. Резкое их отделение от других только потому, что их словопостроение отличается, и лишение их лишь на этом основании права на сравнительные сопоставления с языками иного строя представляется необоснованным. На этом можно настаивать прежде всего потому, что эскимосские языки, в том числе и наши юитский и алеутский, сохраняют нормы морфологического оформления, отмечаемые же исследователями сложные построения слов, даже в том случае, когда они понимаются как слово-предложение, все же выступают как один из технических приемов действующих в этих языках средств передачи синтаксических выражений, которые по своему содержанию остаются общими с языками всех остальных группировок.

Кроме того, выводы Финка и его сторонников могут считаться в настоящее время опровергнутыми трудами советских ученых. Опираясь на сравнение разнотипных языков нашего Севера, специалисты по палеоазиатским языкам по ходу своих работ по обслуживанию школьного преподавания не могли не уйти в глубь анализа материала, вызывающего спор в своем понимании. Итоги их работ привели к ряду существенных уточнений. Во-первых, инкорпорирование как таковое свойственно большому кругу языков, и, во-вторых, как раз в эскимосских языках вовсе нет того особо отмечаемого инкорпорирования, которое характеризует всю их языковую структуру.

В научной литературе обнаруживается по данному вопросу известного рода терминологическая неустойчивость, нуждающаяся в уточнении. Выступают два смежных термина: инкорпорирование и агглютинация. Границы между ними недостаточно уяснены. Поэтому оба названные грамматические построения нередко смешиваются при научном описании того или иного языка, что в свою очередь ведет к затуманиванию проводимого анализа языкового строя. Выходом из создавшегося положения может служить только выяснение того содержания, которое вкладывается в эти два различаемые грамматические приема.

Если их различать по качеству слагаемых единиц, другими словами, по их составляющим полнозначным корням и по служебным морфемам, то инкорпорирование и агглютинация будут противополагаться как сочетание полнозначных корней - в первом и одного полнозначного корня со служебными морфемами - во втором. Инкорпорирование, в данном его понимании, выполняет то же примерно назначение, как и словосоединение, заменяя его техническим приемом словослияния. Агглютинация же детализирует оттенки смыслового значения слова в его синтаксическом использовании, т. е. несет ту же функцию, какая во флективных языках частично выполняется морфологическим оформлением слова, частично - сочетанием основного по смысловому содержанию слова со служебными. В обоих случаях выступает не словообразование, а синтаксический прием построения слова и сочетания слов.

Инкорпорирование, более подробно обследованное П. Я. Скориком на материалах чукотского языка, оказывается свойственным как раз не эскимосским языкам. Оно, в разных сочетаниях преимущественно аттрибутивного значения, выступает слиянием определения с определяемым, будь то имя с его аттрибутом или глагол с его же аттрибутами, в числе которых может выступать даже предмет действия как уточнитель направленности самого действия и т. д. Такой грамматический прием широко развит в целом ряде языков. Его мы наблюдаем на севере Азии в нивхском (гиляцком), в чукотском языках. На Кавказе оно же прослеживается в слиянии определения с определяемым в кабардинском и адыгейском, т. е. в языках, весьма от них отдаленных и территориально и по другим особенностям языкового строя. Что же касается эскимосских языков, то, если в них и встречается подобного же рода инкорпорирование, то все же не оно характерно для всего строя названных языков, а осложненная агглютинация.

Трудно предусмотреть всё возможные оттенки инкорпорирования и агглютинации. Все же ими выполняемое синтаксическое задание уже получает в настоящее время свое объяснение, более четкое и более определенное. В связи с этим и анализ описываемого языкового строя становится легче, а сама исследуемая языковая структура получает ей свойственное истолкование. Даваемое понимание инкорпорирования является большим шагом вперед, содействующим освоению наличных языковых структур и установлению в них формальных расхождений в передаче сходных синтаксических заданий различными средствами синтаксиса. Включение инкорпорирования в их число дает все основания ставить и его на свое ему соответствующее место в расширенных схемах сравнительных сопоставлений прослеживаемых разновидностей грамматических построений.

При таких условиях и эскимосские языки включаются в общую классификационную схему не по особенностям применяемых способов оформления слов, а по им присущим нормам построения предложения, т. е. по нормам синтаксиса. Следовательно, положения Финка и его последователей о необходимости особого, совершенно сепаратного изучения языков подобного типа отпадают.

Такой подход к языкам этого типа со стороны советского языкознания проливает новый свет не только на них, но и на ряд структурно родственных им языков индейцев, остающихся до сих пор в США без письменности. Наши эскимосские языки получают письменность. Развивающаяся пресса и письменная литература эскимосов ведут к мощному сдвигу в самом синтаксическом строе этих языков. На наших глазах происходит перестройка языка, в процессе которой, под воздействием внедряемой письменной речи, получают свое видоизменение отмеченные выше способы передачи смыслового единства сочетаемых слов. Этот процесс, обусловленный новыми социальными- требованиями, доступен наблюдению и изучению только советских ученых. В этом их несомненное преимущество.

Что касается наличного в эскимосских языках посессивного строя предложения, то именно он и выдвигается вперед в проводимых типологических сравнениях. Не инкорпорирование или агглютинация, в которых мы должны видеть технические приемы, а структура предложения выступает здесь на первое место. Эскимосские языки, выделяющиеся по этому признаку среди других палеоазиатских, сближаются, в свою очередь, с рядом других не-палеоазиатских, например абхазским и лакским на Кавказе, с самоедскими языками в части построения переходного глагола, и т. п.

Рассмотренный нами материал дает некоторые основания к осмыслению действующих языковых форм. Наблюдаемые в них расхождения имеют свою причину. Все же вскрыть ее по одним только лингвистическим материалам далеко не всегда удается. Здесь оправдывает себя стык этнографии с языкознанием. Они, при их взаимной связи, вскрывают те нормы, которые легли в основание грамматического построения, хотя бы теперь и воспринимаемого иначе.

Соседство двух затронутых нами различных по строю речи языковых групп-чукотской и эскимосской-углубляет анализом их синтаксического строя понимание периодов становления их действующей синтаксической конструкции. Чукотские языки выделяются эргативным строем предложения с подлежащим при переходном действии в орудийном (творительном) падеже. Эскимосские получили посессивный (родительный) падеж в той же позиции. В первом случае выступает выполнитель действия (кем оно совершается), во втором - выделяется характеристика действия как принадлежащего действующему лицу. Такое различное восприятие отношений действия к действующему лицу отразилось на грамматическом построении предложения. Чукотский синтаксис передает убиение оленя совершенное мною, эскимосский в той же фразе выражает действие убиения оленя принадлежащее мне. В обоих примерах, как мы видим, различными синтаксическими приемами передается одно и то же содержание фразы я убил, оленя.

При таком различии в построении предложения языков чукотской и эскимосской группы все же обе они своими косвенными падежами подлежащего ближе подходят друг к другу, чем, например, русский язык с его номинативным строем предложения. Они же в этом отношении сближаются, в отличие от русского, также и построением глагола. Как в чукотских, так и в эскимосских языках при различных падежах подлежащего выступает глагол, передающий отмеченные выше восприятия действия соответствующими формами выражения субьектно-объектных отношений, что и затрудняет дословный их перевод на русский язык, в котором глагол согласуется только с подлежащим.

Изучение эскимосских языков за последний годы значительно продвинулось вперед. Грамматический строй получает существенные уточнения. Собран богатый фольклорный материал и т. д.

Значительно слабее обследованными остаются по сей день юкагирский и кетский языки. Первый из них не соблюдает норм ни эргативности, ли поссесивности в построении предложзния и тем отделяется от пяти ранее нами рассмотренных палеоазиатских языков.

Юкагирский язык до известной степени сближается с другими палеоазиатскими сложностью построения глагольной формы, сохраняя свойственное им субъектно-объектное построение переходного глагола. Его притяжательная конструкция, передающая принадлежность действия субъекту и его же направление на объект, аналогична по своему содержанию с такими же построениями эскимосских языков. Формою же подлежащего юкагирский язык резко от них отличается, сближаясь в этом отношении с языками номинативного строя. В юкагирском подлежащее ставится в именительном падеже. Имеются специальные падежные окончания для оформления прямого дополнения (винительный падеж), что не свойственно перечисленным выше языкам ни с эргативным, ни с посессивным строем предложения, где прямое дополнение ставится в абсолютном падеже, т. е. в том же, в каком выступает подлежащее в предложениях непереходного действия и состояния. Этими синтаксическими особенностями юкагирский язык отделяется от синтаксической схемы языков чукотских и эскимосских. Сближение, следовательно, остается главным образом за вербальною формою. Но и тут наблюдаются существенные отклонения.

Глагол в юкагирском языке, сохраняя субъектно-объектные формы отношений к действующему лицу и предмету действия и сближаясь этим с другими палеоазиатскими языками, все же не имеет свойственного им развитого деления по временам. В этом языке показатели времен сближаются по своему содержанию с показателями результативности действия, выявляя примерно ту же схему, которая прослеживается в языках самоедской группы. Два таких оттенка выражают: один - безвременное действие, сам процесс вне времени его совершения (аорист, вернее пермансив), другой - действие в прошлом без выражения и идущего процесса. Поэтому при передаче процесса действия в прошлом используется не "прошедшее время", а пермансив, уточняемый в его временной характеристике сопутствующими обстоятельственными словами. Сходясь здесь с самоедскими языками, так же как и в парадигме склонения имен, юкагирский язык, возможно, примкнет к группе самоедских и тем самым получит свое место в схеме распределения языков, перестав быть обособленным среди палеоазиатских. Значительные моменты схождения юкагирского языка с самоедскими устанавливает также Е. А. Крейнович.

Кетский (енисейско-остяцкий) язык хотя и обращал на себя внимание еще в начальные годы изучения северных языков (Кастрен -1858 г., Рамстедт-1907 г. и др.), все же остается по сей день наименее изученным. То немногое, что удалось проследить, сводится лишь к особенностям действующей парадигмы склонения имен и вербального построения, в котором частично улавливаются признаки притяжательного строя спряжения. Имеются указания на изменение глагольной основы в зависимости от класса имен, используемых прямым дополнением. Что касается временного деления, то, по всем данным, оно сближается с юкагирским и самоедским. Отсутствие письменности сохранило в названном языке все особенности синтаксиса устной бесписьменной речи. К сожалению, остаются не только недоисследованными особенности грамматического строя, но и совсем не затронутым лексический состав языка. Впервые более обширный материал по кетскому языку был собран в довоенные годы Г. М. Корсаковым. Безвременная его гибель в осажденном Ленинграде оставила этот материал недоработанным.

Остаются еще два палеоазиатских языка: гиляцкий и айнский. То, что мы знаем до сих пор о гиляцком, позволяет характеризовать его как наиболее выдержанный язык с инкорпорированным строем предложения. Если в эскимосских языках ведущим выступает не инкорпорирование, а агглютинация и если инкорпорирование частично прослеживается в чукотских языках и в юкагирском, то в гиляцком оно представляет собою выдержанную систему. Выделяются синтаксически самостоятельные имена субстанции и действия. Все, тяготеющее к ним по смыслу и потому подчиненное синтаксически, сливается с ними в одну фонетически цельную единицу, подчиненную действующему в языке закону звуковых соответствий (чередование согласных). Аттрибут сливается с им характеризуемым именем как в предметном, так и в предикативном члене предложения. Предмет направленности действия сливается с именем действия, привлекая сюда же тяготеющие к нему аттрибуты, если таковые имеются. В основном выступают два комплекса: один - подлежащего, другой - сказуемого. Тем же путем может выделяться и косвенное дополнение. При таком синтаксическом распределении слов в предложении не могут иметь в нем места ни отдельно стоящие определения, ни обстоятельственные слова, ни прямое дополнение. Характерным для этого языка оказывается также деление предметных имен на классы, получающие каждый свое особое числовое обозначение.

По материалам гиляцкого языка яснее, чем по материалам других, выступает взаимоотношение между членами предложения и частями речи. Члены предложения (подлежащее, сказуемое, косвенное дополнение) точно выделяются соответствующими синтагмами, границы которых устанавливаются гармониею звуков. Эти синтагмы, приобретающие значение членов предложения, - получают свое морфологическое оформление, уточняющее их значение в членении предложения, например сказуемого. Морфемы же, устанавливающие группировки лексического состава, менее ясны, в связи с чем не отчетлива дифференциация между частями речи.

Фонетический состав гиляцкого языка уже выявлен в своих основных деталях, так же как и законы звуковых соответствий (Е. А. Крейнович). Проведено экспериментальное исследование фонем языка (Л. Р. Зиндер и М. И. Матусевич). В этом отношении гиляцкий язык полнее разработан, чем все остальные палеоазиатские. Проведенный анализ фонетического строя языка несомненно является надежным подспорьем для более углубленного изучения его же синтаксического строя и морфологии, все еще нуждающихся в дальнейшей разработке.

Если юкагирский и кетский языки удастся сблизить с самоедскими, то из всех палеоазиатских языков пока еще неопределенное место сохраняется за одним только гиляцким. К нему в этом отношении присоединяется язык сохранившихся на южном Сахалине айнов, которые получили возможность вновь включиться в число палеоазиатских языков СССР и стать объектом изучения советских лингвистов.

Если сравнить то, что было известно о палеоазиатских языках несколько десятков лет тому назад, с тем, что мы о них знаем теперь, то придется констатировать значительный сдвиг. Палеоазиатские языки в их научном изучении сблизились с языками других систем, находя в них нередко значительные параллели. Они стали более доступными для сравнительных сопоставлений с другими языками и в значительной степени обогатили собою наличный языковой материал, привлекаемый к разрешению проблематики общего языкознания. Они являются живым свидетельством того сложного процесса, который переживался всеми языками при перестройке устной речи в письменную, процесса, весьма слабо устанавливаемого по данным языков, дошедших до нас с длительною традицией) развивающейся литературной речи. Этим наука обязана тем новым условиям, которые созданы народам нашего Севера и которые оплодотворили труд советских ученых.

Языки этой условно объединяемой группировки представляют исключительную ценность в общей сокровищнице лингвистической дисциплины. Уходя в глубь истории и развиваясь на устоях устной речи, палеоазиатские языки в своих основных массивах включаются теперь в число письменных литературных языков и переходят на новую ступень своего развития. В этой их перестройке принимает активное участие советский языковед. Перед ним открыты широкие научные перспективы к последующим наблюдениям и выводам.

Все условия для развития советского языкознания созданы. Пожелаем специалистам, посвятившим себя изучению палеоазиатских языков, дальнейших успехов в их творческом продуктивном труде.

1 Эта и следующие статьи являются докладами на конференции по вопросам языкознания, фольклора, этнографии, экономической географии и культурного строительства народов Севера СССР, происходившей в декабре 1947 г. и организованной ЛГУ при участии институтов АН СССР.

 
    ©2002-2015 ИЛИ РАН;
199053, Санкт-Петербург, Тучков пер., 9, (812) 328-16-12